Интересно то, что проходит через угольное ушко мышления. Само понятие «интересное» от латинского inter esse , «быть между». Строгость доказательства и странность доказуемого вместе образуют критерий интересного, предполагающий бытие между взаимоисключающими вещами.
Но почему же? Разве неинтересно умножать сущности, которые запрещают умножать сущности?
В этом я вижу смысл философии наиболее строгое доказательство наименее очевидных утверждений. Если мы просто рассеиваем странные утверждения, не берясь их обосновывать, то они увеличивают хаос. Это умножение глупостей. Чтобы умножение было умным (зачинательные логосы, «logoi spermatikos»), нужно к каждому утверждению помимо его малоочевидности, странности, удивительности прилагать некоторую систему доказательств. В этом напряжении между невероятностью тезиса и достоверностью аргументации как раз и рождается категория интересного. Само по себе умножение сущностей неинтересно
Не слишком ли аргументированно вы доказываете свою позицию?
Нелегко множить сущности и создавать новое, потому что то и дело попадаешь в ранее существующую сущность. Я не хочу упрощать задачи. Новые сущности создаются очень трудно, для них нужно искать глубокие лакуны в культуре, а культура и так переполнена, в том числе обилием мелочей.
В гуманитарных науках существует мнение о том, что именно текст борется с физической энтропией, упорядочивая реальность и позволяя сохранить идеальные смыслы после смерти их творцов. Не выродиться ли «щетина Эпштейна» в «бороду Эпштейна», не боитесь ли вы запутаться в собственной бороде?
Место философии в самом начале зачинания нового бытия, на его переднем крае. Мысль обладает онтологическим первенством, прокладывает путь бытию (в культуре, в истории). Мыслимое становится возможным и только потом и потому действительным. Философ, имеющий дело с мыслимым, должен быть особо чувствительным ко всему новому, зачинательному.
Негоэнтропийное, по Флоренскому, свойство культуры и философии?
Забвение невозможно. Как только вы пытаетесь что-то забыть, оно ещё больше врезается в вашу память. Забвение как сознательная установка это творческая игра памяти, её самопреодоление и самовозгонка. Можно стирать следы, а можно множить следы стирания, множить забвение, то есть попытки памяти уйти от себя, чтобы ещё сильнее пережить незабвенность. Но почему «забыть», почему следостирание, а не следоумножение, не травмы рождения благородные травмы? Мы не должны кровавить бытие «бритвой Оккама», мы призваны не уменьшать бытие, а, напротив, приумножать не только существования, но и сущности.
В рамках деконструкции выработался свой собственный жанр критики «забыть», который придумал Ж. Бодрийар («Забыть Фуко»). Философия забвения является реакцией на неустраняемость метафизики из философии. Подвергнуть всё забвению не в этом ли пафос постмодернизма?
Метафизику можно устранять только средствами самой метафизики. В этом весь Деррида. Но сам он, следуя методологии осторожности, старался вычистить метафизику из своих высказываний, тогда как есть и методология дерзости, которая множит метафизику. Из метафизического круга вырваться невозможно. Критика должна иметь место, но вся гуманитарная наука ныне погружена в критицизм, в ней остаётся мало творческого, проективного, конструктивного. Критицизм убавляет бытие, всё время что-то вычёркивает из него, в итоге можно оказаться перед бездной ничто. Мне как пишущему всегда хотелось что-то зачинать и рождать.
Почему у вас столь резкое неприятие критики, которая, например, в рамках той же самой деконструкции лишь показала тщетность разрушения логоцентризма логоцентристскими же терминами?
Да, её можно так рассматривать. Но если деконструкция является по преимуществу критикой метафизики и её текстов, то философия возможного это положительная (де)конструкция, которая не подрывает доверия к данному тексту, ансамблю знаков или идей, а создаёт альтернативные ансамбли, расширяет область мыслимого. Деконструкция это критический метод левого академического истеблишмента. Но критицизм вообще это уходящий способ философского обращения с предметом. Критицизм обусловлен представлением о редкости, онтологической бедности мира: что-то в нём заслуживает выкорчёвки, а на место неправильного нужно насадить правильное, для множественных вещей одного ряда не остаётся места. Но если мы исходим из презумпции «щетины Эпштейна» (термин А. С. Нилогова), умножения сущностей, то пускай эта щетина не сбривается «бритвой Оккама», а растёт, топорщится во все стороны. В результате вместо критики как суда, суждения, осуждения мы обнаружим праздничное мышление, а именно умножение сущностей. Потенциология это конструктивное мышление, которое рядом с наличным и благодаря ему обнаруживает множество пустующих мест, подлежащих заполнению, потенциации. Это импульс овозможнить любой предмет, сделать мыслимыми, а значит, и возможными его инаковости, альтернативы. Это не сомнение в том, что написанное соответствует истине или намерению автора, а предположение о том, что всё написанное содержит в себе потенциал ненаписанного. Потенциология третья важнейшая философская дисциплина, наряду с онтологией и эпистемологией. Область её интересов предикат мочь (а также может быть, возможно), тогда как в центре онтологии быть , эпистемологии знать. Подробнее обо всём этом в книге «Философия возможного».
Потенциология есть логическое продолжение деконструкции?
Можно и так сказать.
«Вечное возвращение» метафизики?
Пренебрегая ею, вы тоже пользуетесь ею. А пользуясь ею, вы можете ею же пренебрегать. В заключении моей книги «Философия возможного» сказано: «Читатель в конце концов может задать вопрос: а не есть ли перед ним ещё один вариант метафизики метафизика возможного, как некоего первоначала, из которого исходят все другие начала, в том числе реальность сущего? На этот вопрос следует ответить: и да, и нет. Да, перед читателем ещё один вариант возможной метафизики, но сама эта метафизика подчёркивает свой возможностный характер, полагает рядом с собой другие философские возможности, учреждает множественность метафизик как самый радикальный способ устранения властного зла метафизики при сохранении и развитии её творческого потенциала. Принять данную метафизику возможного значит принять её как возможность построения других метафизик». Нужно множить метафизики, а не устранять метафизику как таковую, к чему стремился логический позитивизм и отчасти деконструктивизм. Критика метафизики обычно обусловлена тем, что «большая метафизика» трансформируется в тоталитаризм, в политическую унификацию, интеллектуальный гнёт, авторитарность категорий. Можно стирать следы метафизики, а можно множить её следы, создавать малые метафизики, работать над метафизикой для каждой вещи, о чём в своё время мечтал Ницше. Это напоминает сказку Андерсена «Огниво». Старуха фрейлина выследила собаку, похищавшую королевскую дочь, и поставила на воротах того дома, куда была унесена добыча, меловой знак. Можно было стереть этот след, но умная собака придумала иначе к утру на всех домах города стояли точно такие же меловые знаки. Следы метафизики можно ставить на любые вещи, в том числе и на категорию возможного; тем самым нам удастся устранить зло метафизики как единоначальствующей категории. Избавиться же от неё вообще невозможно.
Михаил Наумович, давайте начнём с самого провокационного вопроса о возможности такой философской науки как потенциология, основателем которой вы себя считаете. Возможно ли ею пренебречь, исходя из её же внутренней логики?
Нилогов А.Михаил Эпштейн: умножение сущностей | Михаил Наумович Эпштейн (род. 1950) русско-американский философ, филолог, культуролог, семиотик, писатель, эссеист. Основная сфера его интересов: современные художественные и интеллектуальные течения, религиозно-философские искания поздней советской и постсоветской эпохи, русская литература и философия XIX и XX веков («Парадоксы новизны. О литературном развитии» (1988), «Природа, мир, тайник вселенной...» (1991), «Новое сектантство. Типы религиозно-философских умонастроений в России» (1993) и др.). Профессор в университете Эмори (Атланта, США). Автор таких философских бестселлеров, как «Философия возможного» (2001), «Проективный философский словарь: Новые термины и понятия» (2003, в соавторстве с Г. Л. Тульчинским), «Знак пробела: О будущем гуманитарных наук» (2004). В издательстве «Высшая школа» вышел его двухтомник «Слово и молчание. Метафизика русской литературы» и «Постмодерн в русской литературе» (2005-2006). В Самаре выходит его собрание сочинений «Радуга мысли. Собрание работ в семи цветах». Эта многотомная «Радуга» обнимает семь дисциплин: литературоведение, культурологию, лингвистику, философию, теорию и историю идей, мифо- и религиоведение и эссеистику («нулевую дисциплину»). Создатель творческого словаря русского языка «Дар слова. Проективный лексикон». Наша беседа с Михаилом Наумовичем состоялась в рамках проекта «Современная русская философия».
Censura / Михаил Эпштейн: умножение сущностей
Комментариев нет:
Отправить комментарий